Для столь молодого и относительно нового дискурса для России как национал-демократия, важно создать не только чисто программные принципы, но и свою эстетическую платформу, основанную на определенном наборе гуманитарных образов, сосредоточенных преимущественно в сфере искусства – кино, литература, музыка и т.п.
Такую попытку уже сделал в своем замечательном посте Томилин88. Попробуем углубиться в тему.

Необходима также историческая база, но здесь значительный вклад в переоценку
отечественной истории уже сделан Алексеем Широпаевым в ряде своих работ. Вместе с тем, думается, не раз нам придется обращаться к наследию не только Великого Новгорода, Разина и Махно, но и декабристов, возможно эсеров, а также Февраля 17-го года.

Широта национал-демократического в сфере искусства поражает воображение. Отголоски подобных взглядов можно найти в самых различных примерах. В общем-то, палитра нацдема прослеживается в том, что называется контр-культурой. Дискурсу близка революционная, протестная и бунтарская эстетика, он изначально позиционирует себя как модернистский и футуристический.

Если тоталитарные идеологии во главу угла ставят дух коллективизма, то национал-демократия подразумевает, что нация концентрируется из свободных независимых личностей. Таким образом, понятия Нация и Свобода идут рядом, и трудно сказать какая из них доминирует. Скорее они сосуществуют в гармонии.
Симпатии нацдема не могут не концентрироваться вокруг ярких персонажей Героев,
иногда одиночек, противостоящих Государственной машине, «коллективу» в коммунистическом смысле, схоластикам, клерикалам, мракобесам и прочим посредственностям. Герой не может выступать на стороне компрадорских, мещанских и утилитарных ценностей, эгалитаризма – социализма, транснациональных корпораций, оголтелого ультралиберального капитализма.
Вместе с тем, национал-демократия претендует на дендизм, стильность, вкус, некий аристократизм (внутренний, прежде всего), привередливость и избирательность в образах. Все должно быть, по возможности, красиво.
С другой стороны, не являясь сословным течением, нацдем значительно расширяет свой кругозор за счет симпатий к пафосу народно-освободительных лидеров и движений (Разин, Антонов, Махно), а также их прообразов в искусстве.

В центре доктрины главенствует принцип «оседлать тигра» - необходимо вопреки обстоятельствам идти наперекор действительности, трудностям, шлифовать «волю к власти». «Быть, не как все».
В тоже время, нацдемовский герой – не обязательно мрачноватый байроновский чайлд-гарольд на берегу бушующего океана. Ему не чужды радости жизни и даже некий гедонизм. Он, безусловно, идеалист и в чем-то романтик, но отнюдь не бука и угрюмый затворник. Цацдем тесно соприкасается с постмодернизмом, он подчеркнуто современен. В этом его отличие от большинства оппозиционных доктрин, как правило, ищущих эстетическую основу в прошлом.

Облик Героя, стараются примерить на себя любые идеологии, что неудивительно – пропаганда преимущества колхозов перед частными хозяйствами всегда будет звучать неубедительно - кому нужна эта скукота? Так и появляются ленты навроде знаменитого советского блокбастера «Коммунист» (где упыри-кулаки долго не могут убить пламенного коммуниста, актера Урбанского) или голливудские сериалы про Бетмена и Супермена, где упомянутые клоуны борются за интересы американских олигархов-буржуинов.

В конечном итоге все остается делом вкуса, так что не удивлюсь, если многие найдут в вышеназванных размышлениях массу субъективного. Тем не менее, представлю собственную версию «национал-демократического» в сфере прекрасного. Начнем с литературы

Поскольку мы ведем речь, прежде всего, о русской национал-демократии, то я не буду затрагивать западную прозу и поэзию (может быть это сделает кто-нить другой), а задамся куда более сложной задачей – найти подобные примеры среди отечественных авторов.

1). Владимир Набоков – Подвиг.
На мой взгляд, одно из лучших произведений сына известного кадета и убежденного антисоветчика Набокова. По духу оно весьма близко к нашему дискурсу, пусть и формально Набоков избегает соответствующей терминологии.
В основе сюжета – история молодого человека по имени Мартын, наполовину русского, наполовину швейцарца (по отцу). Его семья эмигрирует из большевистской России и фактически становление Мартына проходит в Европе, где и сосредоточено основное действие произведения. Мартын получает блестящее образование в Кембридже, он хорошо воспитан и талантлив, у него открываются замечательные перспективы. Он вполне европейский человек, его будни мало чем отличны от жизни его друзей-ровесников, англичан, сокурсников по университету. Он не подвергает сомнениям основы того благополучного общества, которое формирует европейское сознание. Темы эмиграции, России звучат штрихообразно, как-бы невзначай, ненавязчиво.

Тем не менее, не испытывая проблем с адаптацией в Старом Свете, Мартын озабочен отсутствием риска в своей жизни, необходимой апологией жертвенности и героизма, так остро ощущаемой частью русского образованного класса, в силу известных обстоятельств оказавшегося за рубежом. К чувству неудовлетворенности примешивается чувство неразделенной любви, и со временем Мартын приходит к выводу о необходимости коренных перемен в своей судьбе. Внешне «революция сознания» у него никак не выражена – окружающая стабильность и благополучие убаюкивает близких ему людей, которые не видят принципиальных пертурбаций в сознании юноши. Однако внутренне Мартын уже принял для себя роковое решение – он намеревается отправиться в «экспедицию» в советскую Россию…

Набоков заложил в «Подвиге» несколько зашифрованных месседжей, которые призваны обосновать «героическую» мотивацию главного персонажа. Так, Совдепия в повести лишена какого-либо идентификационного начала. Она воспринимается как зазеркалье, заповедник, откуда не поступает какой-либо информации, интересной среднестатистическому европейцу. Кристаллизация Абсолютного Зла, территория, о которой лучше молчать, чем упоминать. Между тем, персонажи произведения свободно перемещаются из Англии во Францию, из Германии в Латвию, из Швейцарии в США, обсуждают насущные проблемы, политическую жизнь, каръерные перспективы.

Железный занавес над СССР настолько прочен и таинственен, что Мартын на пару со своей подругой – Соней, придумывают своеобразную ролевую игру, где их бывшая родина иносказательно именуется не иначе как Зоорландия (страна зверей). Периодически они делятся новостями о зоорландских буднях – «Ты слышал новый указ? Гусеницам запрещено окукляться» - «Да, а ты в курсе, что врачам приказано все болезни лечить одним способом?» и т.п.

Мифологический аспект прослеживается и в отношениях Мартына с Соней, где ряд рецензентов повести усмотрел очевидные параллели со знаменитым эпосом о Тристане и Изольде. Мартын нарочито благоговеет перед возлюбленной, его ухаживания и переживания сродни рыцарским традициям. Соня, безусловно, его «дама сердца». Однако, она, в итоге отвергает притязания странноватого друга, и Мартын ощущает потребность заполнить нахлынувшую пустоту громким поступком, выбивающимся из общего, неторопливого ритма событий. Он все чаще прислушивается к своей русскости, и со временем приходит к трагическому выводу о необходимости поучаствовать в судьбе вроде бы чужой для него страны. Приходит к выводу, что его потребность совершить Подвиг становится необратимой.

Довольно емко действия Мартына характеризует отец Сони.
«Я никак не могу понять, как молодой человек, довольно далекий от русских вопросов, скорее, знаете ли, иностранной складки, мог оказаться способным на… на подвиг…»
Цели и задачи т.н. «экспедиции» Набоковым не объясняются – есть косвенные намеки на теракт, диверсию, но все друзья и родственники Мартына так и остаются в неведении. Таким образов, уход в Никуда, в полусказочную, холодную Зоорландию-Мордор, фактически превращает из юноши-фантазера - героя-рыцаря, отказавшегося от сытного юридического поприща ради желания «оседлать тигра».

2) Михаил Лермонтов – Герой нашего времени
Печорин – пожалуй, одна из самых спорных и одновременно привлекательных фигур в отечественной литературе. «Лишний человек», не нашедший себя в сложной атмосфере николаевского времени, так и не обретший алгоритм собственного существования.
Безусловно, феномен «печоровщины» не был бы невозможен без понимания исторической обстановки, сложившейся в России в то время. Постдекабристский синдром витал в воздухе, и его обаянием так или иначе заразилось большинство лучших представителей русской аристократии, одним из которых, несомненно, являлся и Печорин. Поскольку крах заговора стал началом жестокой самодержавной реакции, потенциальные декабристы растратили себя в путешествиях, локальных войнах, любовных похождениях.

Печорин, которому не откажешь в очаровании, смелости (порой безрассудной) за отсутствием жизненного стержня, отдается в руки фатума, практически задавливает собственную люциферианскую энергию квазиразвлечениями, тотальным глумом над окружающими и в том числе близкими людьми (включая незадачливого русака Максим Максимыча). Не случайно Лермонтов завершает роман новеллой «Фаталист», по сути, ключевой главой произведения. Печорин доверяется провидению, на ножах играет с судьбой – другие соперники ему уже не интересны.

Приятно вспомнить, что фоном для восприятия романа остается плохо прикрытый расизм Лермонтова, в то время, впрочем, не являвшийся чем-то из ряда вон выходящим. Печорин и окружающие его «белые» люди, безусловно, до мозга костей принадлежат европейской цивилизации – кавказские аборигены именуются «азиатами», «татарами», «черкесами», и, в общем-то, очевидно, что автор не удосуживает себя разобраться в тонкостях их этнической составляющей – азиаты, они и есть азиаты. Дикари.

Грушницкий клянет «проклятого жида», скроившего ему слишком тесный мундир. И, напротив, в отношении доктора Вернера автор подчеркнуто уважителен. Вспоминая о его немецкой фамилии, Лермонтов тут же подчеркивает русское происхождение доктора. И добавляет: «ничего удивительного. Я знал одного Иванова, который был немец». Т.е. смешение русского и немецкого в образованных слоях тогда было обыденным явлением.

Печорин, как любой европеец, падок до экзотики, заводит себе любовницу-черкешенку, периодически облачается в кавказскую одежду, подражает манерам горских наездников. Но при этом смотрит на подобные эксперименты как на очередное развлечение, оставаясь в лоне цивилизации, и не особо считаясь с местными законами и обычаями (эпизод с Бэлой). Показательно как Печорин недовольно морщится, когда речь заходит о возможном путешествии в Европу – настолько она ему известна и предсказуема.

Печорин - персонаж трагический и в чем-то незавершенный. Потенциальный карбонарий, он так и не пробует себя в политике, хотя ходит вокруг да около данной темы (отзвук заговорщицкого авантюризма можно узреть в новелле Тамань). Предтеча «политического» Печорина задумывалась Лермонтовым в так и незавершенном «черноромантическом» романе «Вадим», главный герой которого, оказывается в центре пугачевского восстания. Кроме того, сам Вадим наделяется писателем откровенно люциферианскими чертами – характерна фраза в романе про нищих, которые «уважали в Вадиме демона, но не человека».

3) Николай Лесков – Левша
На другом фланге нашего дискурса находится блестящий рассказ Лескова – «Левша». Произведению повезло – оно имело резонанс в свое время, в советский период был снят великолепный мультфильм и одноименный худ.фильм, тоже, кстати, неплохой. Сюжет всем хорошо известен – царь Николай Первый ищет по стране ювелиров, способных «перещеголять аглицких мастеров», изготовивших уникальную танцующую блоху для его брата, предыдущего императора Александра. Таковые находятся в Туле. Методы, которыми заставляют мастеров исполнить высочайшую прихоть выдержаны в лучших традициях крепостничества – принуждение, тумаки и угрозы.
Умельцы находят выход из головоломки – навешивают на блоху микроскопические подковы. Одного из них в качестве награды для «обмена опытом» отправляют в Англию.

Лесков намеренно использует своеобразный архаичный язык повествования, призванный подчеркнуть отсталость николаевской России, причем, в первую очередь, ее правящего класса. Император, грозный и солдафонистый фанфарон, окружен сворой бесполезных прихлебателей, дворцовых шаркунов, держиморд и вельможных хамов. Светлым пятном в этом бестиарии оказывается отставной казачий атаман Платов, который, кстати, и наталкивает Николая на поиск доморощенных специалистов.

Левша – талантливый представитель русского ремесленного сословия, вышедшего не из вольных каменщиков свободной Европы, а из-под крепостного гнета. Его замечают и ценят, только когда нужно «перещеголять» англичан. Доселе же император пребывает в полной уверенности, что его подданные на технологический успех неспособны.

Здесь и заложена принципиальная разница между двумя системами. Расейский подданный Левша, отправляясь «за море», наблюдает трудовые будни его английских коллег-граждан. Англия предстает вопиющим диссонансом на фоне расеянского зверинца. Перед Левшой предстает полусказочный индустриальный монстр, искушенный в сфере высоких технологий.
«Он смотрел все их производство: и металлические фабрики, и мыльнопильные заводы, и все хозяйственные порядки их ему очень нравились, особенно насчет рабочего содержания. Всякий работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, а на каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с бойлом, а с обучением и имеет себе понятия».

Но более всего поразило Левшу состояние старого английского оружия.
«А как до старого ружья дойдет, - засунет палец в дуло, поводит по стенкам и вздохнет:
- Это, - говорит, - против нашего не в пример превосходнейше.
Англичане никак не могли отгадать, что такое левша замечает, а он спрашивает:
- Не могу ли, - говорит, - я знать, что наши генералы это когда-нибудь глядели или нет? Ему говорят:
- Которые тут были, те, должно быть, глядели.
- А как, - говорит, - они были: в перчатке или без перчатки?
- Ваши генералы, - говорят, - парадные, они всегда в перчатках ходят; значит, и здесь так были».

«Обмен опытом» одарил Левшу навязчивой, и одновременно профессиональной проблемой – «англичане ружья кирпичом не чистят». Он торопится домой, донести мысль государственного масштаба до государя, но по дороге от тоски напивается до белой горячки с английским полшкипером и попадает в «квартал». Поскольку у Левши не обнаруживается пашпорта или какого-нить другого тугамента, он фактически выпадает из жизни, поскольку в Рашке, как известно, если нет документа - нет и человека. Параллельно, английскому собутыльнику Левши устраивают солевые ванны, массажи и прочие комфортности.

В результате гениальный и в высшей степени профессиональный уникум оказывается брошенным на произвол судьбы и погибает, так и не донеся до императора идею стратегического значения. Трудовой подвиг Левши, безусловно, тождественен военному или гражданскому. Фактически в условиях произведения «подковать блоху» становится тем же самым, что и «оседлать тигра».

Любопытно, что образ Левшы был использован общественным мнением именно как доказательство исключительной одаренности русских. Между тем, суть рассказа - различное отношение к Таланту в России и Европе.

Лесков открыто симпатизирует английскому буржуазному образу жизни, условиям труда и организации трудового процесса. Его возмущает чудовищный разрыв между российским правящим классом и прочими сословиями, причем именно с той ее частью, которая в силу своих профессионального качеств в той же Англии чувствовала бы себя, несомненно, комфортней, чем на родине. Главный бич отечества, по мнению писателя, состоит в огромной бюрократической и барской прослойке, видимо, неотъемлемой частью авторитарного строя. Корень зла – в отвратительном отношении к Человеку, даже если это лучшие представители нации.

Я сосредоточился на трех произведениях, чтобы отобразить различные отражения того явления, которое вписывается в понятие национал-демократии – это, прежде всего, ценность Личности, ее моральных, этических, эстетических и профессиональных качеств. То к чему в нашей стране, к сожалению, государство традиционно относилось пренебрежительно. Здесь рулит не талант, а «тугамент».

В разной степени ростки НД прослеживаются и в других русских литературных примерах – поэзия Серебряного Века (Бальмонт, Гумилев, Белый), ранний Маяковский, Есенин, Шолохов (Тихий Дон) и др.

В следующих частях коснемся кинематографа и западного искусства.