fenrir93 (fenrir93) wrote in ru_nazdem,
fenrir93
fenrir93
ru_nazdem

Categories:

Пантеон нацдема, ч.2


Если русская литература подарила нам немало образцов достойных внимания, то с отечественным кинематографом все значительно сложнее. Сформировавшийся в советское время, он являлся для коммунистического режима «важнейшим из искусств», и найти среди вороха откровенной заказухи что-то «национальное» крайне сложно.

Однако, иногда «милосердие стучалось в сердца» советских чиновников от кино и периодически на экране появлялось нечто сентиментально «белогвардейское». Обязательно, правда, с осуждением. Заблудшие враги всего советского, в обнимку с гитарой и бутылкой, вспоминали дни минувшие со слезами на глазах и с песней «Русское поле» на слова Гоффа и музыку Френкеля. Спасало их, как правило, вовремя принятое решение сотрудничать с ЧК вернуться на родину, где строилась новая жизнь.

Классическим персонажем в этой связи можно считать офицера Рощина, блистательно сыгранного Михаилом Ножкиным в экранизации романа Толстого «Хождение по мукам». Убежденный монархист и националист, даже расставшийся с любимой женщиной на почве идеологических разногласий («Найдите себе какого-нибудь комиссарика… жида…» и т.п.), затем как-то невнятно дрейфует в сторону большевизма (попутно успев прибиться к махновцам) и в последних строках романа уже с упоением слушает Ленина в ходе очередного партийного съезда…

В пику всеобщему одобрямсу неизменно радовали актеры-прибалты. Мало того, что они всегда играли гламурных извергов-фашистов с туманным взглядом и «лесных братьев» (в том числе и в потрясающей драме 60-х «Никто не хотел умирать»), так еще и всем своим видом демонстрировали органическую несовместимость с совдепом. Практически не снимавший эсэсовскую форму Альгимантас Масюлис (помните Виле Шварцкопфа из «Щит и меч»?) стал безусловным символом такой закамуфлированной оппозиции, в чем, кстати, признавался уже в постсоветских интервью. А с каким упоением латышская дива Виа Артмане проклинала в фильме «Государственная граница» своего сына, царского офицера, согласившегося пойти на службу к красным!

Впрочем, все это эпизоды. Общая тенденция оставалась неизменной. Перелом в отечественном кино произошел в середине 80-х годов, когда горбачевская оттепель выбросила в массы целый пласт замечательных картин, достойных по сценарию и безукоризненных по качеству исполнения. Если отбросить навязчивую и топорную антисоветчину и чернуху, чей градус порой, очевидно, зашкаливал, то перестроечный период - однозначно лучшее время нашего кино. Именно тогда появился цикл лент с попыткой осторожной переоценки военной истории («Проверка на дорогах», «Торпедоносцы», «Порох»), суровые экзистенциальные драмы о сталинском времени, включая мою любимую киноповесть «Мой друг Иван Лапшин», острое «молодежное» кино. Многие фильмы сейчас позабыты, а ведь среди них попадались если уж не шедевры, то экземпляры, безусловно, заслуживающие внимания. Например, кто сейчас вспоминает о пронзительной и жестокой мелодраме «Прощай, шпана замоскворецкая», где «москва кабацкая» 30-х годов предстает во всей палитре уголовных «понятий».

Тем не менее, создатели большинства фильмов, изобличая ужасы коммунистического рая, не очень заботились о выработке ориентиров на будущее или настоящее.
Очевидно, что, выместив на сталинизме весь заряд ненависти и отчасти творческого потенциала, российский кинематограф уткнулся в тупик. Подоспели и безжалостные 90-е, фактически угробившие доморощенную индустрию кино. Кризис успешно продолжается до сих пор, выраженный в отвратительных «монголах», «чингисханах» и михалковских утомленных солнцем 12-ти сибирских цирюльниках.
Таким образом, при всем богатстве выбора, особой альтернативы нет. Поэтому не судите строго мой выбор.

1. Звезда пленительного счастья (реж. Владимир Мотыль).
Сам того не подозревая, Мотыль снял классический национал-демократический фильм, вместив в почти трехчасовую эпопею все основные скрижали нашего дискурса. В целом рефрен этой незамысловатой, но обаятельной картины просматривается без обиняков. Режиссер как бы говорит: «Как хорошо, если бы нами управляли эти симпатичные просвещенные люди, патриоты своей родины и одновременно радетели свободы, которых обожают такие красивые женщины». Зритель на этот призыв откликнулся всей душой – картина стала хитом проката, любима и востребована до сих пор.

Для расцвета застоя, история, рассказанная Мотылем, была, мягко говоря, нестандартной. На фоне травоядного «народа», выглядящего в фильме убогим статистом, прозвучал своеобразный гимн родовой аристократии. Показателен эпизод, когда будущий карбонарий, юный Анненков забавы ради отвешивает пендаль своему престарелому слуге, де-факто рабу. Тот откликается на тумак невозмутимо, дежурным «покорнейше благодарю!» Нелепы или даже отрицательны и другие «народные» персонажи. Солдатики, слуги, палачи, ямщики и т.д. всегда готовы исполнить любой барский каприз – машинально, без видимых эмоций, буднично.

Не случайно, что автором картины стал именно Владимир Мотыль, бывший в фаворе у Брежнева после триумфа «Белого солнца пустыни». Кому-то другому, возможно, такого «вольнодумства» не позволили. Впрочем, общий антимонархический пафос фильма власть устраивал и компенсировал некоторые «недостатки».

Любопытен образ Николая Первого, воплощенный Василием Ливановым (ака-Шерлок Холмс). Понятно, что актер монарха преднамеренно окарикатурил – Николай, известный более как кондовый солдафон, в «Звезде…» пугливо прячется за шторы, истерично выплевывает приказы, гримасничает. Тем не менее, его образ запоминается, и не то что бы вызывает отторжение, а заставляет поверить, что вчерашнему принцу действительно пришлось пережить чудовищный ужас от попытки восстания. В тоже время, видно, что Николай уже почувствовал аромат самодержавия и входит во вкус. Он не гнушается лично участвовать в допросах. Вкрадчиво, тщательно подбирая слова, упоительно чеканит безжалостный приговор одному из знатных декабристов: «Я. Вас. На каторге. Сгною».

Разумеется, достается и другим знаковым фигурам царского режима – бюрократам-чиновникам, сановным палачам, держимордам и помещикам.
Сословный фундамент николаевской монархии представлен широким спектром салтыково-щедринского и гоголевского разлива. Шикарна престарелая рублево-успенская боярыня Анненкова, одичавшая от праздности и безмерных нетрудовых доходов. Не забудешь генерал-губернатора Голенищева-Кутузова, на заминку в казни реагирующего как ни в чем не бывало: «Вешайте, вешайте…». Одну из лучших своих ролей сыграл в «Звезде…» Иннокентий Смоктуновский (иркутский губернатор Цейдлер), долго и в извращенной форме морально насилующий княжну Трубецкую.

Немного наспех, но старательно Мотыль врезает характерные эпизоды, призванные воссоздать атмосферу декабрьского восстания. Вот несутся по Сенатской площади гренадеры с криками «Конституция!»; вот жена Рылеева, напрасно просящая у христианского бога спасения ее мужа на берегу Невы; вот Милорадович, сраженный пулей Каховского. Наконец, жутковатая и натуралистичная сцена казни, где, кажется, Бестужев-Рюмин предсмертно хрипит в адрес Голенишева: «Задуши нас своими аксельбантами!»

Декабристы полная противоположность николевскому бестиарию. Они положительны и благородны во всех отношениях. Их играют первые примы советского кинематографа – Баталов (князь Трубецкой), Стриженов (князь Волконский), будущая звезда Костолевский (кавалергард Анненков). Мотыль создает идеальный образ романтических героев – рыцарей без страха и упрека, просвещенных европейцев, опередивших свое довольно убогое время.
В завершение приведу известное стихотворение Рылеева «Гражданин», написанное за год до восстания на Сенатской площади. Оно весьма символично, в том числе и применительно к нынешней ситуации.

Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан
И подражать тебе, изнеженное племя
Переродившихся славян?
Нет, неспособен я в объятьях сладострастья,
В постыдной праздности влачить свой век младой
И изнывать кипящею душой
Под тяжким игом самовластья.
Пусть юноши, своей не разгадав судьбы,
Постигнуть не хотят предназначенье века
И не готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека.
Пусть с хладною душой бросают хладный взор
На бедствия своей отчизны,
И не читают в них грядущий свой позор
И справедливые потомков укоризны.
Они раскаются, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги
И, в бурном мятеже ища свободных прав,
В них не найдет ни Брута, ни Риеги.

2. Легенда о Тиле (реж. Владимир Наумов и Александр Алов).
Владимир Наумов – немного непривычный режиссер для отечественного кино. Типичный шестидесятник, он один из немногих, кто сохранил в своем творчестве благотворный запал постсталинского потепления в общественных взглядах на протяжении всего творчества. При этом приемы, которые использовал Наумов (и его временный соратник Алов) перманентно эволюционировали. Это режиссер развивающийся, следящий за киноконъюнктурой, склонный к двусмысленным арт-приемам, свойственным больше авторскому кино, чем мейнстриму, к которому, в общем-то, принадлежал Наумов. Тем не менее, большинство его картин, так или иначе, несли в себе попытку максимально объективного взгляда на болевые точки отечественной истории.

Он не занимал определенную позицию, но в тоже время, порой озвучивал проблемы, которые ранее в советском киноискусстве не поднимались. Вспомнить хотя бы «Берег» по книге Бондарева, где впервые вслух говорится о случаях изнасилований немок советскими солдатами. Или знаменитый «Бег», где трагедия белой эмиграции возводится в ранг национальной трагедии, а не пропускается через жернова пошлейшего глумления как, например, в мерзком сериале про красных «неуловимых мстителей». Этой же линии придерживается режиссер и в военной драме «Мир входящему» или антисталинской саге «Десять лет без права переписки».

Но мы обратимся к другой, на мой взгляд, лучшей его картине – готическому эпосу «Легенда о Тиле». Если кто не помнит, в одноименном романе Шарля де Костера речь идет о 16 веке, и борьбе Фландрии за независимость от испанского владычества. Во главе народно-освободительного движения гезов встает Тиль Уленшпигель, автором наделяемый собирательными чертами своей нации. «Я и живописец, и крестьянин, я и дворянин, я и ваятель», - говорит о себе Тиль, как бы подчеркивая, что освободительная борьба, которой он себя посвящает, не различает сословий.

Фильм изобилует близкими нам образами и символикой. Король Филипп – гадкий и коварный садист, помешанный на параноидальной инквизиции. Пафос борьбы Тиля – подчеркнуто антиклерикальный, лишенный намека на официоз. Он напоминает стиль скоморохов, веселых язычников. Гезы в фильме – хулиганы и креативные провокаторы, регулярно всевозможными перформансами, остроумными проповедями, подрывающие власть компрадоров. Они подчеркнуто прогрессивны и склонны к нестандартным экпериментам, в том числе, когда дело касается алхимических опытов.

У Тиля есть своя муза – Нели, кроткая и одновременно загадочная девушка, чью роль в картине исполняет холодная и неприступная белокурая красотка Наталья Белохвостикова. Их отношения с Тилем построены на полутонах, разного рода намеках, высказанных эзоповым языком, своеобразной, даже астральной связи. Понятно, что и автор текста и Наумов видят в этой паре некую концентрацию философских изысков, любовной патетики, революционных и эпических отзвуков общеевропейской Реформации 16 века.

Финал картины также двусмыслен. Тиль воскресает из мертвых после очередного алхимического ритуала, что, видимо, символизирует рождение новой освобожденной Фландрии, но одновременно смерть героического и жертвенного движения гезов, отработавшего свою миссию. «И Тиль ушел… распевая свою новую песню. Но никто не знает, когда он спел последнюю».

Любопытен видеоряд картины, непривычный для масскульта советского кинематографа. Наумов подчеркнуто старался (и у него получилось) снять именно европейское кино, со всеми необходимыми атрибутами старосветского артхауса – фотографическими общими планами, завораживающей и почти черно-белой атмосферой, неторопливым ритмом повествования, рапидной съемкой и отдельными, казалось бы, незначительными эстетскими фрагментами, напоминающими оттиски с картин фламандских мастеров (предполагаю, что такие «движущиеся» картины Наумов подсмотрел у Вернера Херцога). Венчает это пиршество для гурманов музыкальный ряд, составленный из произведений Вивальди.

3. Собачье сердце (реж. Владимир Бортко)
Фильм о том, что бывает, когда интеллигенция в России пытается сделать из быдла человека. О том, каков чудовищен разрыв в нашей стране между образованным классом и «пролетарием», особенно когда последний - Клим Чугункин. В общем-то, Булгаков был жесток и безжалостен в своей оценке революционных последствий. Более суров в оценке собственного народа, наверно, оказался Бунин в «Окаянных днях».

И можно было бы посчитать произведение Булгакова и фильм Бортко обычной, пусть и талантливой страшилкой, если бы не подчеркнуто оптимистичный финал этой истории.
То ли пророчески, то ли выдавая желаемое за действительное, Булгаков провозглашает триумф разума, научной мысли, интеллекта над первобытным состоянием, освещенного «гениальной» доктриной «все поделить».

Бортко, четко уловив в фильме писательский нерв, прошелся по социализму разухабистым бульдозером – русским гением Преображенским, которого волнует, прежде всего, собственное благосостояние, но который не лишен при этом четкой и самостоятельной гражданской позиции. В лице Филипп Филиппыча узнается типичный мелкий буржуа с националистическим душком – любящий свое дело, комфорт, вкусно поесть, но которого раздражают инородцы в кожанках на пороге его квартиры, и не волнует судьба «разных там оборванцев».
При этом Преображенский безусловный профессионал, фанатик, не совсем разбирающийся в хитросплетениях политических реалий новой власти («Не читайте за обедом советских газет… И вообще никаких не читайте!») У него нет жены или любовницы, несмотря на благосостояние и специфичный род занятий (он «омолаживает» человеческий организм, женский в том числе) – видимо научная деятельность поглотила все его мысли.

Также заметим, что в ассистенты к профессору определен Иван Арнольдович Борменталь, классический европеоид и интеллигент. Здесь можно увидеть параллели с ассоциированием русской дореволюционной науки и медицины с тесным немецким влиянием. Борменталь – единственный персонаж в фильме (исключая облагороженную прислугу), с которым Преображенский чувствует себя органично – все остальные «соплеменники» ему далеки и противны, не говоря уж об «этом мерзком Швондере»…

Вот так. Из близких дискурсу отечественных фильмов назвал бы также «Холодное лето 53-го», «Ассу», замечательный футуристический пересказ Салтыкова-Щедрина в притче Сергея Овчарова «Оно», фильм Милоша Тота «Дети чугунных богов».

В следующей части – рассказ о западном кинематографе.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments